РЕЧЬ ПРОИЗНЕСЕННАЯ НА ХОЛМЕ ПОЭТОВ
25 ИЮЛЯ 1998 ГОДА

        Говоря и размышляя о современной поэзии, о нынешних судьбах русской словесности, невозможно не обратится взором к явлению насущнейшему для нашего поколения, явлению, категорически заявляющему о себе и, вместе с тем, необходимейше ставящему вопросы... - Явлению Рубежа.
        Вечер... Закат... Рубеж... Вечер дня... Закат столетия... Рубеж тысячелетия... Время завер-шений и итогов... Момент переходов и метаморфоз... Мистерия Рубежа...
        Куда движется этот огненнокипящий шар культуры, эта звезда по имени Мысль? Как по-ведет себя наиболее яркая, наиболее чувствительная часть ее, корона - Поэзия? Что чувствует или, скорее, предчувствует она там, за чертою горизонта, протягивая свои чуткие лучи - про-туберанцы ко все более близкому Рубежу?
        Мы видим яркие краски, рождающиеся там, на все более и более сужающейся полосе бы-тия - между светилом Идей и темной громадой Материи... Эти краски то вспыхивают, то плавно перетекают, то ярко выхватывают отдельные части пространства, то отражаются еще более неожиданными оттенками в окружающих облаках и далях... И все это великолепие странно изменяется, колеблется, дрожит в причудливых эффектах и метаморфозах интерфе-ренции, рефракции и прочих таинств Рубежа...
        И наблюдая эту открывающуюся игру, этот размах Движения: от величественно неспеш-ного (festina lente) шествия до почти плотоядного кишения, от суетного мельтешения до таин-ственно-пророческих мерцаний, естественно, неизбежно вспоминаем мы иной Рубеж, иное пиршество красок - то, что названо Серебряным веком.
        И первое же, что бросается в глаза, - тот же разброс позиций, та же полярность воззре-ний: от марксистского экстремизма до шарлатанского спиритуализма, от тончайших эстетиче-ских построений декаданса до громыханий футуристов...
        Что же это за симптом? Что же означает этот размах? Признак ли одиозного "разброда и шатания"? Признак ли неспособности русской мысли выделить, вычленить главное направле-ние и сконцентрироваться на нем? Наверное, присутствуют и эти моменты... Наверное. Но главное видится все же в другом. И история, и искусство в России глубоко симптоматичны (в чем мы неизменно убеждаемся всякий раз, так сказать, задним умом), но значения явлений принципиально рознятся со значениями европейского логического мировоззрения... (И в этом за минувшее столетие мы нисколько не изменились, к добру ли, к худу ли?) Такая пестрота, та-кой разброс мнений и концепций для рационалистической Европы однозначно означает хаос, беспорядок и преддверие краха. Но не для России! Здесь полярность обретает иное качество. Напряженность полюсов говорит (кричит!) о накоплении колоссальной энергии. А множест-венные промежуточные образования и течения в силу "особенностей национальной охо-ты" не только не смыкают полярных крайностей, но напротив, в упорстве отстаивания собст-венных позиций еще более изолируют полюса. Русская история и русская куль-тура никогда не трансформировались плавным и бесшумным "тлеющим" раз-рядом. Но всегда это была яркая вспышка, несущая широчайший спектр при огромном накале страстей. И, как ни странно, но именно вечно "отсталая" Россия умудрилась подойти к очередному Рубежу вновь переполненной скрытой в ее жизненных противоречиях потенциальной энергией творчества. На пороге тысячелетия Россия беременна!
        Но какова же, в свете вышесказанного, роль искусства, роль Поэзии? Может и должно ли искусство ( вообще и конкретно сейчас) вмешиваться в жизнь? Должно ли, так сказать, приближать роды или же оно призвано лишь созерцать и констатировать, хотя бы с максимальной точностью переживания, сопереживания процесса? Вопрос не нов и, более того, традиционен именно для времен рубежа. И вновь, обратясь к рубежу Серебряного века, мы видим: и тот же (вполне закономерно) вопрос, и в том же самом (а вот тут "увы") положении.
        К сожалению, человеку и человечеству в целом свойственно наступать на одни и те же грабли. А нетерпеливые попытки "подтолкнуть", а то и "подстегнуть" лишь усугубляют эту свойственность. Столетие назад до сыта наевшись призывов (и попыток эти призывы реализовать) к "активности", к "деятельности" искусство инстинктивно, эмпирически нащупало гениальное решение, вылившееся в явлении Символизма. При всем эпатаже, при всей кажущейся вычурности, при всей "декадентской" безалаберности Символизм был плоть от плоти сыном своего великого отца - Рационализма. И хоть внешне Символизм громко, решительно и постоянно заявлял о своем антипозитивизме, но на самом деле и методология и логика его были глубоко рациональны. Взрослеющий сын прилаживался рукою к дубинке отца! И в самом деле, "вычурный" Символизм отнюдь не строил Вавилонских башен на зыбкой почве. Его легкие (и лишь кажущиеся легковесными) конструкции опирались на мощные, глубокие разработки современной ему европейской философии и, в то же время, базировались на широчайшем охвате общечеловеческой культуры (если возможно о таковой говорить в свете К. Леонтьева и О. Шпенглера). Уникальность ситуации в том и состояла, что впервые культурой одного типа (по Леонтьеву, гештальтом в терминологии Шпенглера) было охвачено, в принципе, и предстало для изучения ВСЕ человечество, как территориально (закончен раздел мира), так и во времени (учитывая успехи научной истории). Мало того, в это же время впервые научно оформилось изучение человека: как индивидуума - психиатрией и человека как "общественного животного" - "психологией общества", социологией, - т.е. человечество предстало наблюдению и "изнутри".
        И абсолютно в рациональном духе своего века, "идеалистический" Символизм не бросился искать непременно краеугольного камня для утверждения "новых" догм. И уж, тем более, Символизм не рвался строить новый мир (да еще, не дай Бог, старый "...до основанья..."). Нет, целью было созидание нового мировоззрения и через это рождение нового Человека... (Для сравнения, например, социалисты задавались целью иной: для старого человека - пролетариата построить новый мир, с золотыми унитазами!...) Причем новое миропонимание строилось на изучении и на восприятии опыта всевозможных открывшихся и ставших доступными культур. Не новое вино вливалось в старые мехи, напротив же, выдержанные в столетиях вина собирались в новые мехи. Так решалась тогда извечная проблема Рубежа: проблема формы и содержания. И поскольку искусство Символизма вовсе не претендовало на "эпохальные" открытия, а лишь стремилось имеющиеся смыслы, имеющееся понимание мира и жизни выразить новыми методами, то именно отсюда проистекло такое обилие разнообразнейших форм, совершенно с неожиданных сторон открывающих тысячелетние, "вечные", общечеловеческие истины.
        Есть время разбрасывать камни и есть время их собирать. Даже поверхностный взгляд на русскую литературу двух минувших столетий открывает явную периодичность ее генезиса. Невооруженным глазом просматриваются периоды доминирования той или иной тенденции в рамках некоего намечающегося цикла: "Активный" период созидания ("Золотой век" в начале XIX в., "Серебряный век" в ХХ в.); "Критический" период попыток применить искусство "в жизни" (Реализм XIX в. и Соцреализм ХХ в.); период "Рубежа" - прекращение лобовых атак, подведение итогов, перегруппировка сил, поиск новых направлений (Декаданс-Символизм конца XIX в., Постмодернизм ХХ в.). И очевидно, что пытаться найти "истинную" задачу Поэзии, как и "истинную" ее форму, по меньшей мере наивно. Задача Поэзии, как и всякого искусства, состоит в том, что бы отображать (но не "отражать"!) действительность, претворяя ее в различных наглядных формах... или, иначе говоря, творить иные миры. Собственно, и роль Поэзии зависит от состояний этой самой действительности, распадаясь на ряд ролей (мир воистину театр!..). Поэзия рождает только Поэзию!!! И как бы ни была она универсально-всеобъемлюща в активном периоде, как бы ни была глубока и проницательна во дни кризисов или пестра и неожиданна в наши дни, но все-таки это Поэзия, и детищем ее всякий раз являются поэтические миры, а вовсе не "...баба новая... светла, понятна, идейно толковая..."

        Особенность же современной отечественной Поэзии, видимо, определяется пребыванием ее в третьем, рубежном периоде. Пожалуй, нужно быть чрезвычайным оптимистом (мягко говоря), дабы надеяться на явление в наши такие смутные, такие раздерганные дни Мастеров, подобных великим нашим классикам "Золотого" и "Серебряного" веков. И это вовсе не означает, что время обеднело талантами или оскудело мыслию. Но талант - это талант, а гений - это нечто совсем иное. Сущность гения состоит в сугубой целостности и универсальности таланта. (Как поразительно широк и всеохватен Пушкин! Нет темы, которой не коснулось бы его перо, или которой бы не смог овладеть он. И при том вся жизнь схвачена у него как-то объемно, выпукло, "плотоядно"!) Таланты наличествуют всегда, во всякое время, но как раз единого, цельного мировоззрения и не может иметь наше время - время порубежья! Такое мировоззрение только станет продуктом нынешнего этапа, оно только еще "становится". Новые гении русской Поэзии сейчас только-только рождаются как поэты, только-только делают первые шаги. Явление же их произойдет скоро и стремительно, в отличии от тяжкого и мучительного (чтобы не сказать "вымученного") становления наших современников. И как бы ревниво ни косились мы на "мальчишек", как бы ни брюзжали на их "скороспелость", "поспешность" и "необоснованность", но весь блеск, все торжество грядущего "драгоценного" ("Бриллиантового"?!) века будет принадлежать именно им.

А.А. Кульпин

ЗАМЕЧАНИЯ К ПРЕМЬЕРЕ СПЕКТАКЛЯ
ТЕАТРА ПОЭТОВ "МАНСАРДА ДУХОВ"

        Однажды вашему покорному слуге случилось присутствовать при следующей сцене. Некий мирный поселянин отписывал своим, в деревню, о городской жизни. Довольно долго он мучался, морщил лоб, бормотал что-то, то начинал писать, то тут же торопливо черкал начертанное и при этом немилосердно пыхтел, кряхтел и отдувался. Одним словом, муки его были титаническими. Наконец, горестно вздохнувши, поселянин смиренно отдал на наш (при сем присутствующих) суд, так сказать, плод тяжких трудов и раздумий. Плод был достоин причисления к совершеннейшим античным образцам, как по ясности и выразительности слога, так и по необычайной глубине содержания. Чистейшая классика звучала в этой лаконически совершенной строке. Вот что она гласила: "Нового особого ничего нет".
        Странные дела должно быть творились в этот момент на погостах всего мира. Совы и нетопыри зловеще срывались с мест, земля трескалась и проседала, как при великих катаклизмах, камни и кресты на могилах шевелились под таинственные и мистические звуки, раздающиеся из недр. То переворачивались и скрежетали зубами от ревности все усопшие на тот момент литераторы. Литераторы же здравствовавшие, наверняка, как люди претендующие на "чуткость к содроганиям мира", так же почувствовали в тот миг всю тщету своих усилий и заметно приблизились к своим почившим собратиям. И сей скрежет зубовный, сия мировая скорбь вопияли о несоразмерности страниц всех повестей, романов и целых эпопей, написанных до того, с гениальностью всего четырех слов скромного поселянина!
        И вот лицезрея, так сказать, воочию сей великий момент, ваш покорный слуга по младости годов (событие, надо заметить, происходило довольно давно) уже собирался броситься к столь неожиданно явленному гению, дабы вместе со всеми остальными поздравлять, чествовать... качать... но тут вдруг открылось весьма странное обстоятельство. Эти "все остальные" отчего-то гомерически хохотали и, держась за животы, буквально сгибались от переполнявшей их эмоции. Это было странно... и непонятно. Нет, восторг, разумеется, был понятен. Великая и гениальная строка была, конечно, полна драматизма и несомненно, как всякая истинная драма, являла и вызывала в публике чрезвычайно возвышающее чувство, но грешный аз был склонен видеть в сей драме действие скорее трагическое, так сказать, квинтэссенцию возвышающего страдания и уж никак не полагал возможности для усмотрения комедийного момента. Как можно, думалось в тот миг, смеяться над неподдельным горем бедных поселян, каковые ждали-ждали этого "нового, особого", а его так-таки и "нет". И ни малейшей надежды на то, что хоть когда-то будет. Категорическое, трагическое "ничего" подкашивало на корню любую иллюзию, любое поползновение на воспетый "сон золотой". И внимая на глазах разверзающейся трагедии хотелось тут же, не сходя с места, этак дерзновенно взять да и учинить что-нибудь "особое", например ахнуть об пол почти целую, только-только початую четверть хлебного вина, после чего затеется такая драма, что... Но вдумываясь или, как любят выражаться модные философы, "вживаясь" в сокровенную сущность гениальной строки, с тоскливой безнадежностью ощущалось: эти четыре слова настолько категорически аподиктичны, что даже самоих себя и самый свой величайший триумф повергают, если можно так выразиться, к ногам собственного смысла и, как Голем, проглатывают самое себя. И не остается никакого триумфа, никакой драмы, никакого дерзновения, а только тоска, разбитая четверть самогона да распухшая после драки физиогномия...
        Однако подозреваю, что читатель давно уже пребывает в полнейшем недоумении. При-влеченный вполне благопристойным заглавием и вверив, так сказать, свое драгоценное внима-ние, как он (читатель) надеялся, почтенному автору, он (опять же читатель) уповал, по видимо-му, внимать рассудительному и тонкому рассказу о том, как "...на добролюбовском Парнасе царят Кауров и Тремасов...", как в небольшом зальчике "Большого" дома бряцали лиры, пор-хали музы и разверзались души и сердца... Но вместо этого благолепия коварный автор подсу-нул ему (многострадальному читателю) какого-то поселянина, какие-то дурацкие гробы, кате-горически кокнутую четверть и аподиктически расквашенную физиогномию.
        Терпение, дорогой читатель, терпение! Ведь коль уж мы собираемся толковать о новых формах искусства, то и форма разговора, думается, может быть как булка - с изюминкой или как лапоть - с подковыркою, и при не слишком строгом рассмотрении, как кажется вашему покорному слуге, тут найдут свое место все, казалось бы, столь неожиданные лица и переме-ны... Но, в самом деле, отложим пока начатую притчу и вернемся к злобе, так сказать, дня...
        Итак, Театр Поэтов и его очередная премьера... Между прочим, о том, насколько она очередная - неизвестно, и даже сами авторы и исполнители разошлись во мнениях. Долго и многократно перебирая названия спектаклей, загибая пальцы (для счета, почтенный читатель, для счета), повторяясь, сбиваясь и грозя перейти на личности, уважаемые А.Т. и Я.К. насчитали (каждый раз счет получался разный) то ли семнадцать, то ли восемнадцать различных спектак-лей, во всяком случае, их число точно перевалило за полтора десятка, что уже само по себе свидетельствует о упорстве авторов и долготерпении публики. Но, прежде чем перемывать кос-точки последней премьере, видимо, нелишне сперва поговорить о том, чем же приковал внима-ние и интерес публики этот необычный театр. Ибо можно, конечно, на самом первом спектак-ле, запустив в зал почтеннейшую публику, затем запереть двери и, так сказать, "измором" вколачивать "разумное, доброе, вечное". Но на то, чтобы такая метода сра-ботала семнадцать или восемнадцать раз (не считая прочих, не премьерных выступлений), на-ивно надеяться даже в таком медвежьем углу, как наш богоспасаемый град. Тем не менее, "факт на лице", в том смысле, что Театр Поэтов, образно выражаясь, уже восемнадцать раз ме-няет грим. И нужно согласиться, что это немало. Особенно в нынешнее-то время полного оди-чания, когда "купцы в законе" издают литературные журналы, а "представители творческой интеллигенции" выбирают для схода в столице "главным творческим интеллигентом" и, по-видимому, спасителем отечественной словесности и культуры известного своим "красноречи-ем" губернского начальника сугубо арзамасского разлива. Когда ловкие члены некогда могу-щественных "творческих" организаций, всю жизнь живописавшие кумачи и воспевавшие ми-ровую коммуну, вдруг дружно кинулись выводить хоралы откуда-то выкопанной "соборности" и не менее живо писать хоругви да кресты. Когда новое поколение оболтусов выбирает жес-тянку из-под "Пепси", а некая "дерзновенная" глубоко пенсионного возраста на одной литера-турной тусовке уверенно заявляет: "Да, я поэтесса... только как оно... это... пишется?..." И вот на фоне всего этого "глуповского распутства" имеет место быть явление странное, имеющее смелость показывать (и даже, как поговаривают злые языки, имеющее "нахальство навязы-вать") и букву и дух иной, давно забытой культуры. Той самой, от которой осталось ныне толь-ко название на вывеске известной ювелирной лавки, что напротив Драматического театра (Опять театр!... Как мир-то тесен!... Знак, господа, непременно Знак!).
        По осанке определяю льва! И остается только восхититься смелостью людей, избравших поприщем своего творчества такое не "популярное" и не сулящее мгновенной известности на-правление, как неомодерн, в котором острота и дерзость мысли обязаны быть обличены в непременно изящную форму, а самые трагические оттенки настроений должны быть, тем не менее, ярки и живы. В котором нежнейшие переливы чувств тонки и ранящи, как бритва, а драматичная игра страстей обволакивает тончайшей паутиной смыслов и откровений. И в этом смысле понятно почему вся нынешняя литературная "попса" не спешит в сии "благословен-ные" палестины при всей нахрапистости и моде на псевдостарину или, как принято выражать-ся, "ретро". В отличие от бездарных подражаний футуризму и прочим, и так-то достаточно убогим "последышам" модерна, провозглашающих примитивную пошлятину "новым словом", в направлении, возрождающем истинное "затаенное дыхание рубежа", нужно работать и рабо-тать... а иногда (о ужас!) даже думать... причем головой... На что далеко не все, так сказать...
        Но насколько же сам Театр Поэтов соответствует провозглашенным идеалам? И соот-ветствует ли вообще? И о чем говорит тот поворот, который был явлен на последней премьере? Поворот к чему? Или от чего? Но по порядку...         Как известно, а может и неизвестно, Театр Поэтов являет собой причудливое сочетание поэзии, авторской песни (в том смысле, что песни исполняются автором, а не в том, Боже упа-си, что песни дворово-самопальные), а также музейно-антикварного реквизита, объединенных в нечто цельное, во всяком случае имеющее общий сюжет или, точнее, общее направление. И, несмотря на то, что это не совсем театр в буквальном смысле слова, тем не менее, драматургия здесь, хотя и косвенно, но ощутимо присутствует. И как ни странно, но именно эта неявная, ка-кая-то витражно-мозаичная драматургия дает совершенно неожиданный эффект. Как витраж, внешне статичный и вроде бы не совсем "уклюжий" по сравнению с живописью, исполнен жи-вейшей игры и своеобразного движения, с трудом достигаемого в традиционном изображении, так и драма Театра Поэтов являет какое-то новое, иное "движение", с какой-то необычной при-чудливой стороны осуществляя классическую формулировку "возвышающего действия".
        Трагическое ощущение рубежа, сливающееся с отчаянным поиском положительного, позитивного; усталость от экспериментов в духе "хотели - как лучше, а получилось - как всегда", вдруг находят этот островок "нового старого" или, если угодно, "старого нового". Эта сквозная тема всех спектаклей: благородство Героизма и героизм Благородства, этот нескон-чаемый и неутомимый поиск Красоты с постулированием бескорыстного служения ей, вдруг в окружении всеобщего безобразия становятся столь желанными и новыми! Эти "старые" формы Серебряного века, как бы взяв в скобки весь последующий период, вдруг оказываются тем "пе-редним краем", с которого только и видны загоризонтные, запредельные дали, о которых тер-залось и мечталось в начале века и к которым мы вернулись на новом Рубеже. И, наверное, именно эта "узнаваемость новизны", причем узнаваемость на глубинных, общечеловеческих, начальнокультурных уровнях, позволила Театру Поэтов предъявить зрителю в серии спектак-лей-действ пространственно-временной экскурс в мир героики (от "Белой гвардии" до "Эха Эллады") и лирики (от "Декаданса" до "Дождливого дня"), а зрителю, в свою очередь, дала возможность воспринять и, что, наверное, еще более важно, в обратной связи востребовать эту серию картин, быть может, странных, но дающих или хотя бы провозглашающих твердые, вневременные ценности, неподвластные окружающему хаосу рушащегося мира.
        И вот, наконец, долгожданная премьера! Впрочем, не станем пересказывать сюжета, да-бы не утомлять тех, кто уже видел спектакль, и не лишать оного, так сказать, "пыльцы девственности" для тех, кому еще предстоит это удовольствие, а лишь коротко укажем основную линию. На некоем чердаке, для благозвучия названного мансар-дою, где свалены, как это обычно бывает на чердаках, разные странные и за-бавные вещи: картины, кинжалы, колбы, куклы, маски, старые книги и Бог зна-ет еще что, встречаются два духа: "дух праздности и лени" и "дух мятежный".
        Встречаются они, скорее всего, для того, чтобы "уговорить" бутылочку красненького, ну и, ра-зумеется, "пообщаться". Общение же, само собою, не просто типа "...Ты ль Вася? Ты ль Петя? Давно не видались!...", а все больше "духовное".
        На фоне свечей, алхимических манипуляций и бряцания шпаг духи то предаются воспо-минаниям, переносясь в разные страны и эпохи, то просто спорят, а то и философствуют. И вот именно этот-то последний пункт и вызвал наибольшие толки и разброс суждений в зрителях. Ибо, если уже традиционная для Театра Поэтов изысканно-отточенная форма самого материала ни у кого не вызывала сомнений, а вполне естественные при премьерной постановке техниче-ские казусы исполнения (то есть, опять же, формы подачи) не только охотно прощаются теат-ру, в котором играют Поэты, но даже придают игре своеобразный шарм изящной небрежности (так в свое время Э. Рязанов специально прочил роль Сирано Е. Евтушенко, именно за его "не актерство"), то само содержание на этот раз вышло далеко за ставшие привычными "рамки".
        "Давно лукавый раб замыслил свой побег". Что ж, творческим людям свойственно бе-жать покоя и долгого почивания на лаврах,. хотя бы и заслуженных. В этом смысле "попытка к бегству" вполне оправдана. Как понятно и направление "подкопа": от этики героизма и "чис-той" эстетики, как частных разделов философии (пусть и плодотворных в данный момент, но все таки частных), к общефилософскому охвату картины мира, к истолкованию места и роли в этом мире Героя, как человека творящего... Что ж, скажем еще раз, намерение понятное и даже похвальное, но... не ведет ли сей "ход" вместо широких и вольных просторов в соседний казе-мат? Быть может, еще более тесный и уж, во всяком случае, более прочный?
        Если смотреть на Философию непредвзято, то это, в первую очередь, система, что бы ни говорили о ней старые метафизики и новейшие экзистенциалисты. С какой бы точки ни рас-сматривались Бытие и Сознание, все равно итогом философского рассмотрения будет система: система знаний, система методов, система ценностей, система систем, наконец... Причем фило-софские системы уже априори, по сути своей, полагаются прочными и неподдающимися про-извольному изменению. Оно и понятно, мироздание должно стоять на прочном фундаменте, иначе какой-нибудь монстр типа "мыши Эйнштейна" и в самом деле одним взглядом сможет изменить Вселенную! И весьма сложно представить себе Художника, с его крыльями Икара, занимающегося строительными работами "нулевого цикла" и обкладывающего себя непри-подъемными глыбами категорий и императивов. Существует философия искусства, но вот об-ратного прочтения, к сожалению, нет. В противном случае мы получаем не искусство филосо-фии, а искусство философствования, что вовсе не одно и тоже. В истории русской словесно-сти, между прочим, был весьма назидательный пример, красноречиво показавший трагичность этого пути. Если вспомнить жизнь и творчество одного из ярчайших художников слова Сереб-ряного века и, без всякого сомнения, крупнейшего нашего теоретика символизма Андрея Бело-го, то невозможно обойти вниманием удивительной реакции современников на его мысли и ре-чи: "Андрей Белый говорит на китайском языке!" Казус состоял в том, что эстетствующая публика не желала утруждать себя пониманием научно-философских выкладок Б.Н. Бугаева, а публика философствующая не давала себе труда разбираться в "декадентских завываниях" Бе-лого! Но вернемся к предмету разговора. Как видно, нельзя идти от Поэзии к Философии, так как в таком случае либо будет оправдываться фраза Ф. Ницше о поэтах как "камердинерах морали", либо поэт рискует быть не понятым ни как художник, ни как мыслитель (великого Гё-те до конца жизни буквально бесила оценка его естественнонаучных трудов, как "поэтичных"!) Но и этого мало, дело обстоит еще хуже! Если соблазниться мыслью Малларме о Идее, как основе поэзии и музыки, то мы должны прийти к оправданию кон-цептуализма и все творчество, все "грезы" и "полеты", все чувствования-предчувствования сводятся к придумыванию остроумных табличек на унитазы в духе редимэйдов Дюшана. Как в термодинамике ехидный "демон Максвелла" показывает, что невозможно не только выиграть, но и "остаться при своих", так и в искусстве, заимствуя средства и методы где попало, неизбежно философствующие "камердинеры" переквалифицируются в "сантехники".         Не идея, но Идеал - вот краеугольный монолит художественного творчества. Именно Идеал играет бронзовыми мускулами атлетов Фидия, именно Идеал вдыхает жизнь в каменные кружева готики и в полыхания средневековых витражей, именно Идеал ласкает и соблазняет взор в Венерах великих итальянцев, именно Идеал тревожит наш дух даже единственной струною Паганини и именно Идеал выходит из-под пера строкою: "Я помню чудное мгновенье...". Художнику нет нужды ковыряться в заборе познания, когда со всех остальных сторон его окружает сияние Бесконечности. На что ему угрюмые булыжники фактов и сомнительная глина методологий, когда у него есть Философский камень Творчества, когда любой поэт может вынуть, безразлично из драгоценного ли ларца или из нищенской сумы, этот предмет зависти "знающих"?!
        Впрочем, довольно о грустном. Будем надеяться, что мрачные пророчества вашего покорного слуги не возымеют печального подтверждения (ведь, в конце концов, мансарда еще не каземат), и Театр Поэтов еще порадует нас неизменным успехом своих чудесных и, как следует из вышесказанного, непредсказуемых работ.

        А что же покинутый нами на посмеяние кроткий поселянин? А ничего не сказал старый мудрый поселянин, лишь печально посмотрел он на корчащихся "всех остальных", вздохнул, да и отложил на сторону конверт... И успокоились в последних земных приютах своих все почившие на тот момент литераторы... и просветлели ликами их здравствующие собратия. И успокоились и недра, и небеса...

Л. Дидко

К 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина

"МОЦАРТ И САЛЬЕРИ" ПУШКИНА
(Опыт эстетико-мировоззренческой характеристики)

        Важное место в творческом наследии А.С. Пушкина занимают "Маленькие трагедии", созданные поэтом в с. Болдине Нижегородской губернии. Одной из трагедий этого цикла является "Моцарт и Сальери" (1830). Следует сказать, что об этом произведении написано достаточно много (см. в связи с этим: В.С. Непомнящий. "Моцарт и Сальери" в сознании поколений// ж. "Наука в России", 1998, №4). Однако философское содержание трагедии, по нашему мнению, до сих пор остается во многом не раскрытым. Поэтому сегодня есть смысл обратиться к философско-мировоззренческой характеристике образов Моцарта и Сальери.
        Прежде всего о Сальери. Сальери - это олицетворение эстетики классицизма (XVII -XVIII вв.). Его искусство - искусство каноническое, нормированное. Оно имманентно здешнему миру, оно не знает и не хочет знать иного (потустороннего) мира, нового бытия.
        Соответственно человек в эстетическом мировоззрении Сальери есть нечто "головное", разумное. Вспоминается декартовское "cogito ergo sum" ("мыслю, следовательно, существую"). Отношения человека с миром в данном случае механистичны, а следовательно, односторонни и ограниченны.
        Как ремесленник от искусства Сальери отделил человека от Универсума (живого космоса). Мир при этом оказался расщепленным на субъекта (разум) и обездушенную, отчужденную от человека природу. Уместно тут вспомнить самого Сальери:

... Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я слелался ремесленник: перстам
Предал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию.

Мог ли Пушкин как поэт принять сальеризм (его мировоззренческую суть)? Конечно же, нет. В итоге он развенчивает, отвергает его. И делает это прежде всего благодаря образу Моцарта, его эстетическому мировоззрению.
Что же такое Моцарт?
Широко бытует мнение, что Моцарт - это воплощение эстетики романтизма (конец XVIII - начало XIX вв.). С данным мнением нельзя не считаться. Ибо миросозерцание Моцарта действительно имеет черты романтизма: для него основой жизни и искусства является не разум, а чувства, а именно: чувство надтреснутости и незавершенности (трансцендентности) мира, а также чувство одиночества и трагизма человеческого бытия. Знаменательно на этот счет признание Моцарта:

Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек.

        Сближает Моцарта с романтизмом как типом мироощущения и нечто другое, чего мы здесь не будем касаться. И все же, все же... Смеем утверждать, что Моцарт - больше, чем романтик - и в жизни и в искусстве. И если он "взорвал XVIII век и вышел в будущее" (Г.В. Чичерин), то сделал это не столько как представитель романтизма, сколько сторонник реализма - реализма в высшем смысле.
        Что значит применительно к Моцарту быть художником - реалистом? Это значит следовать "истине жизни" и, в конечном счете, иметь оптимистическое восприятие мира, иметь веселье ("Я весел...", - говорит о себе Моцарт), связанное с прославлением жизни.
        Если романтики (в основном западноевропейские) открыли бездну, бездонность, т.е. бездомность, мира в аспекте трагизма человеческого бытия, то Моцарт (как представитель реализма), не порывая с чувством трагизма, вместе с тем преодолевает его. Преодолевает как творец - "безумец", как "праздный гуляка". Тем самым по сути своей он славит жизнь, к тому же, на грани трагической смерти.
        Мотив подобного прославления жизни звучит и в трагедии Пушкина "Пир во время чумы":

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

        Уместно отметить, что если Моцарт любит жизнь, то Сальери - нет ("... Мало жизнь люблю...").
        Следовательно, главное в образе Моцарта Пушкина - не трагизм человеческого бытия, т.е. не печаль, не скорбь, не демонизм, а чувство красоты и полноты жизни, вера в непреоборимость светлого, возвышенного, божественного начала. В этом смысле Моцарт мог бы сказать о себе словами Пушкина: "Печаль моя светла".
        Образ Моцарта приводит к мысли, что красота и величие человека, постижение "единого прекрасного" возможны лишь благодаря творчеству. Только творчество ("души прекрасные порывы") может принести человеку успокоение - духовное успокоение. Как заявляет Моцарт,

...Сел я тотчас
И стал писать - и с той поры за мною
Не приходил мой черный человек;
А я и рад: мне было б жаль расстаться
С моей работой, хоть совсем готов
Уж Requiem.

        Только через творчество человек способен в полной мере противостоять злу: "Гений и злодейство - две вещи несовместные".
        Эстетика Моцарта - это не только и не столько противопоставление неба (духа) и земли (тела), что было характерно для романтизма, особенно западноевропейского, сколько утвер-ждение их гармонии, их синтеза. (Белинский был прав, когда писал: "В поэзии Пушкина есть небо, но им проникнута земля"). Моцарт поэтому говорит не только о гении как творческих порывах духа. но и о земной любви ("красотки") как лейтмотиве только что сочиненного им произведения, о том, что "божество" его "проголодалось", и т.п. Противоположность Моцарту Сальери символизирует собой отрицание плотского начала в человеке (в концентрированном виде это выражается в акте физического устранения Моцарта). Так что для Моцарта жизнь важна не только по духу, но и по телу.
        Если для Сальери "нет правды на земле. Но правды нет - и выше", то для Моцарта есть высшая правда - правда сердца, способного откликаться как на трагедию, так и - и это главное - на красоту мира (бытия).
        Все вышесказанное позволяет утверждать, что в "Моцарте и Сальери" Пушкин мировоз-зренчески преодолевает этстетику классицизма, выходит за рамки романтизма и связывает высшие цели искусства с реализмом.

М.И. Михайлов, доктор философских наук, профессор

Около башни кремля
Холм присмотрели поэты.
Ветреных муз веселя,
Ныне звенят, как монеты,

С этого места стихи
Полные чувств и стремлений.
Так ли уж ночи тихи
Если безумствует гений?

Если в мерцаньи огня
Вдруг оживают виденья...
Рыцарь торопит коня,
Сея повсюду смятенье...

Дама из вещего сна
Манит в закатные дали,
Долгу и клятве верна,
Рыцарский перстень в бокале...

Около северных стен
Холм собирает поэтов.
Здесь не бывает измен
Нет ни афиш, ни билетов.

С россыпью мелких монет
Здесь расстается поэт!

CONSUMMATUM EST!